наверх страницы
к следующей статье >>
<< к предыдущей статье
писатель-юморист
метафизик-романист
философ,   академик
Конкурс красоты

Говорят, что я красивая. Да не просто красивая, а очень-очень красивая. Поэтому многие советуют пойти на телевиде¬ние или же попытаться участвовать в каком-нибудь конкурсе. Чтобы красота моя, говорят, не затерялась в народе.
А вообще это мысль. Тем более, не далее как вчера виде­ла объявление.
И я загорелась. Разыскала вчерашнюю газету, нашла ту заметку, позвонила, и мне, буквально, на завтра назначили со­беседование. Какое-то акционерные общество занималось под­готовкой конкурса красоты на звание «мисс Россия».
Одно из помещений, которое арендовало акционерное об­щество, располагалось в старинном, многоквартирном доме на углу Фонтанки и Невского, прямо около Аничкова моста. Дверь открыл серьезного и в то же время шкодливого вида старичок лет семидесяти. А может восьмидесяти. Я совсем не разбираюсь в этом возрасте.
- Прошу, - говорит, - проходите. Присаживайтесь за тот столик и заполняйте анкету. Образец под стеклом имеется.
И, забрав паспорт, заявление вместе с большой фотогра­фией, скрылся за белой дверью, на которой висела табличка «Искусствовед, профессор Стебнутый».
«Ну и фамилия! - думаю. - И действительно какой-то стебнутый».
По коридору, куда ни глянь, были развешены календари, плакаты с изображением красивых обнаженных девушек. Атмо­сфера была, что называется, конкурсная.
Через некоторое время, когда анкета была заполнена, меня вызвали. По трансляции. Голос раздался прямо из репро­дуктора, что находился на этом же столике.
Я поднялась и, робко повернув ручку в двери, вошла в комнату, которая оказалась большим кабинетом. Искусствовед, тот самый старикашка, восседал  за письменным столом и  изу­чал фотографии девушек, среди которых была моя.
Из чемоданного вида кассетника тихо лилась музыка.
Бегло просмотрев заполненную анкету, он зарегистрировал заявление, поставил печать и с важным видом откинулся на спинку кресла. А сам смешной такой, ну, честное слово, будто кот помоечный. Рождаются же такие. Голова круглая, рост ма­ленький, еле из-за стола выглядывает. Зато профессор, искусство­вед. Природа ведь не дает все людям.
- Ну-с, - говорит, - милочка, у вас похоже неплохие дан­ные. Давайте начнем тестирование. Готовы к этому?
От волнения у меня зашлось сердце.
- Готова, - говорю, - профессор.
- Пройдитесь тогда по кабинету, и постарайтесь показать все, на что способны.
Музыка заиграла чуть громче.
Старательно играя бедрами, я прошлась по кабинету.
Лицо, чувствовала, так и дышало от вдохновения. В конце кабинета развернулась, сделала руки в бока и выставила вперед ногу. Граци­озно так - как манекенщицы делают.
Искусствовед тут же сделал у себя пометку.
- Теперь, - говорит, - подойдите к стулу и поставьте на него ногу.
Я  послушно подошла к стулу и поставила на него ногу. Юбка была в обтяжку, зато короткой, поэтому мне все-таки удалось справиться с этой задачей. Правда, тело обнажилось, - чулки, а не колготки одела, - но искусствоведу это похоже да­же понравилось, потому как, по-петушинному склонив на бок го­лову, он тут же начал заглядывать. Более того, откуда-то из-под пола, словно мощный прожектор, лампа ударила. Да яр­кая такая, что я даже зажмурилась. А когда открыла глаза, то увидела... Ой, упаду сейчас!.. Увидела, что искусствовед уже в бинокль меня разглядывает.
- Смените, - говорит, - ногу.
Я сменила ее.
- Опять смените.
Я послушно выполнила и эту команду.
- Еще раз смените... Теперь задерите юбку.
Ну-у, это уже было хамство! Хотя что я? Разве не знала куда шла? Не будет же действительно искусствовед оценивать меня всю задрапированной.
И, не сводя глаз с его порозовевшей, блудливой физионо­мии, я скатала юбку в трубочку и загнала наверх ее. На самый пояс.
Искусствовед тем временем пошевелился и снова приник к окулярам. Затем велел повернуться спиной, наклониться и кончиками пальцев достать до пола.
- Не разгибайтесь, - говорит, - и считайте до ста.
Как в первом классе, я начала отсчет. Считаю, а сама вижу из этого, как говорят в народе, рачьего положения, что искусствовед вытянул вперед руку с оттопыренным большим пальцем и, прищурившись, начал что-то с расстояния замерять во мне. Замерил, записал, но, похоже, остался недовольным.
- Полфуфайта, - говорит, - не хватает. Бедра у вас краси­вые, но не вписываются в нормативные ограничения.
И, обкусывая огрызок карандаша, начал что-то обдумывать. Минуты две, не меньше обдумывал. Наконец, лицо его разгла­дилось.
- Снимите, - говорит, - юбку. И кофточку, лифчик тоже снимите.


Я  вспыхнула, но тут же взяла себя в руки. Нервничая все больше, стала раздеваться. Впопыхах хотела даже чулки снять, но искусствовед запретил это делать.
- Теперь  расслабьтесь, - говорит, - раскрепоститесь.
Я убрала с обнаженной груди руки.
Старикан опять приник к биноклю. В этот раз долго, очень долго рассматривал меня, заставляя по-всякому вертеться, наклоняться, прыгать... Я даже из-за этого чуть было каблук не сломала... За­тем последовала команда «встать на шпагат».
Когда-то в школе я занималась художественной гимнасти­кой, - об этом в анкете было указано, - поэтому выполнить дан­ное упражнение не представляло для меня особой трудности. «Встала на шпагат», чем вызвала у искусствоведа явное одоб­рение. От удовольствия он даже языком  зацокал.
- А теперь, - говорит, - снимайте штаны.
- Что-о-о??
Я ошалело уставилась на него, но он по-прежнему строго и холодно взирал на меня.
- Вы что-то сказали?
- Хм... хм... хм... Нет-нет, профессор!
И, оправившись от неожиданности, я стала снимать с себя трусики, не спуская настороженных глаз со старческой физиономии.
В руках искусствоведа в этот раз появилась подзорная труба. Да мощная такая, никак тысячекратного приближения.
Сжав зубы, я стала внушать себе мысль, что нахожусь на прие­ме у гинеколога, и мне стало чуточку легче. К тому же, раз надо, то надо. Тем более, каких-то полфуфайта не хватает. Забракует еще.
Не выпуская подзорной трубы, искусствовед опять вытя­нул вперед руку, и снова сделал замер. Но опять остался недоволен.
Соскользнул с кресла и быстрым шагом направился ко мне. На шее у него висел сантиметр. Обыкновенный портновский сан­тиметр, каким снимают мерку. Подошел и, ни слова не говоря, обвил им мои бедра. Затем зачем-то похлопал по заду, ущипнул и опять сделал в блокноте пометку.
- Тело, - говорит, - у вас молодое, крепкое, но полфуфайта все равно не хватает.
Щеки мои запылали. Я потерла их ладонями, но ничего не ответила.
Взяв со стола калькулятор, он принялся за расчеты.
Затем опустился передо мной на колени, и все тем же санти­метром стал... Я даже помертвела от ужаса... Стал измерять длину левой ноги, потом правой. От пяток.
«Во хрыч! - думаю. - И зачем ему все это надо?»
А надо, оказывается, было вот для чего. На основании полу­ченных данных он тут же, не поднимаясь с колен, стал вычер­чивать график, похожий на синусоиду. Вычертил и говорит:
- Это диаграмма динамической остойчивости. Полфуфайта, как сами видите, вовсю выпирают.
Я, конечно, ничего не видела и ничего не понимала, по­тому как голова моя была какая-то ватная. Словно под гипно­зом находилась.
Видя мое состояние, старик успокоил меня.
- Не расстраивайтесь, - говорит, - полфуфайта - это еще не поражение. На чем-нибудь другом отыграемся.
И он внимательно посмотрел на мою грудь.
- Какой размер лифчика носите?
- Пятый, - говорю.
Он опять опустился передо мной на колени и стал обсле­довать грудь снизу. На плеши его появилась испарина. Наконец, поднялся.
- Бюст у вас, - говорит, - знатный, редкий для такого юного возраста, поэтому попытаемся с вами здесь похимичить.
Сказал и насторожился, увидев на моем животе родинку. Я тоже насторожилась.
- Что такое? - говорю. - В чем дело, профессор?
Он ткнул желтым, как у курильщика, пальцем в живот мой.
- В наши нормативы, - говорит, - такое тоже не влезает.
Я  так и  похолодела.
- Да что же тут особенного? - говорю.- Обыкновенная ро­динка. Наоборот даже - красиво очень.
Он укоризненно покачал головой.
- Для вас, - говорит, - родинка, а для нас тело должно быть чистое, гладкое, без каких-либо помарок.
И, пошарив в кармане брюк, вижу, вытаскивает лупу. Вы­тащил и, будто заправский криминалист, стал ту родинку обсле­довать. Затем, бегая по животу пальцами, стал про­изводить очередные замеры. Далее уселся на стул и начал строить новую диаграмму.
С высоты своего роста я с надеждой взирала на него. Вот, уж никогда не думала, что так сложно попасть на конкурс.
Неожиданно лицо искусствоведа просветлело.
- Поздравляю, - говорит. - Думаю, мы выйдем с вами на золотое сечение. А без него, милочка, знаете, я не могу дать вам направление.
И опять, меряя вершками живот, он ринулся к груди моей.
Хрыч старый, замучил уже! И что он там химичит?.. Фуфайты какие-то, динамическая остойчивость, золотое сечение!.. Ладно, черт с ним, прошла бы отбор только.
С бюстом, исследуя его, искусствовед провозился долго. Даже слишком долго. Внимательно, вдумчиво, эдак по-научному разглядывал, обнюхивал, зачем-то даже на зуб попробовал, а потом... Нет, вы ни за что не поверите! Будто стетоскоп какой, воткнул его себе в уши!.. Воткнул, затих и начал к сердцебиению прислушиваться.
Голова моя все больше дурнела. Не знаю сколько прошло времени - минута, две, час, сутки, но только он, наконец, пошевелился. И правильно сделал. А то я уже стала думать - не помер ли?.. Отстранился и чего-то заикающимся голосом проговорил:
- З..зздесь у вас все н...нор-мальненько.
Взял опять со стола калькулятор и занялся очередными вычислениями.
Голая, как дура, я стояла перед ним в немом ожиданиями, и тут слышу его радостный вскрик раздался.
- Поздравляю, - говорит. - Выйдем на золотое сечение, если, конечно, с осанкой не подкачаете.
Я тут же взбодрилась
- У меня, - говорю, - фигура стандартная.
А он мне:
- Посмотрим, посмотрим, милочка. Это вам так кажется.
И, поставив спиной к стене, заставил, как противника, поднять вверх руки.


- А теперь, - говорит, - как можно плотнее прижмитесь к стене. Чтобы просвета не было.
Сказал и с беспокойством заглянул мне за спину.
- Ну-ну... Еще немного, еще... Видите, а вы говорите - фигура стандартная. Просвет-то имеется. Поэтому сильней, как можно сильней прижимайтесь... Это в ваших же интересах.
И,  помогая, он обеими руками ухватился за грудь мою, стал ее вдавливать.
- Так, так, - говорит, - еще немного, еще... Я потом по­кажу вам упражнение, осанку за неделю исправите. Только, чтобы сейчас просвета не было.
И опять стал вдавливать.
- Отлично, отлично, - говорит, - еще немного, еще... О-о-о! Хо-ро-шо-о...
Рот его чего-то пополз на бок, сам он обмяк и тут же исчез за шторкой, что прикрывала небольшую нишу в стене. В тре­воге и ожидании я не переставала думать о столь странном тес­тировании.
Козел плешивый! Хрыч старый!.. Куда же он подевался?
И тут вижу... Ой, мамочка! Упаду, умру сейчас!.. Шторка, вижу, на стене распахнулась... и оттуда... оттуда... тоже весь го­лый... он выходит! Тощенький такой, синюшненький, противненький, ну, прямо зеленый человечек с другой планеты.
Зрелище, конечно, было ужасное, и я инстинктивно скрести­ла на груди руки.
- Что вы, - говорю, - д...де-лаете, профессор?
У него от волнения тоже дрогнул голос.
- Т...так надо, - говорит. - Будем п...про-верять з...зо-лотое сечение.
И не успела я охнуть, как он не по летам проворно подскочил ко мне, заключил в объятия.
- Тест, - говорит, - на эк...экстре-мальную ситуацию, на з...за-земление. При-готови-лись!
Заработал инстинкт самосохранения, и во мне, словно в вулкане, вскипело раздражение. Я отстранилась и отточенными, как у пантеры, когтями, вцепилась во влажную, блестящую от пота лысину. Она почему-то в этот раз подмышкой у меня оказалась.
- Уйдите! - говорю. - Уйдите, профессор! Что вы себе п...по-зволяете?
Но у старого хрыча оказалась бульдожья хватка. То и дело, цокая, причмокивая, он осевшим, чуть не плачущим, хрипящим, заикающимся голосочком стал обещать, что сделает меня не только мисс России, не только Канады, Швейцарии, Германии, но да­же - Соединенных Штатов Америки. Но я ему уже не верила. Пе­решла на усиленный крик и постаралась вырваться из его объятий.
Ой, как я кричала! Наверное на всю Вселенную. Кричала долго, пронзительно, тонким, как свисток, голосом.
И меня услышали, потому как вскоре позвонили в дверь, а потом забарабанили.
Хватка у старого хрыча ослабла, и я, воспользовавшись этим обстоятельством, из липких, холодных объятий выскользнула. Сиганула в коридор, толкнула дверь плечом и... О, мое избавление! Теперь уже попала в объятия милиции. Ну, это куда ни шло. Можно вытерпеть.
- Так, - говорят, - с вами все ясненько. А где этот пес шелудивый? Мы давно слышим о нем, да все не удается схва­тить за руку.
Дрожащим, негнущимся наманикюренным пальцем я ткнула в глубь квартиры.
- Там, - говорю. - П...прой-дите.
И они прошли. И увели эту старую обезьяну. После чего закрыли заведение. Меня же не только пожурили, но и прочитали еще длинную-предлинную нотацию. Прочитали для того, чтобы случай этот навсегда, на всю жизнь остался в моей памяти. Остался, как урок, назидание, не только для меня, но и для всех-всех девушек, которые к мужскому полу ывают иногда слишком доверчивы.

1993 г.